Неточные совпадения
Она была несколько томна, но казалась такою покойною и неподвижною, как будто каменная статуя. Это был тот сверхъестественный покой, когда сосредоточенный замысел или пораженное чувство дают человеку вдруг всю силу, чтоб сдержать себя, но только на один момент. Она походила на
раненого, который зажал рану
рукой, чтоб досказать, что нужно, и потом умереть.
Однажды, в его присутствии, Василий Иванович перевязывал мужику
раненую ногу, но
руки тряслись у старика, и он не мог справиться с бинтами; сын ему помог и с тех пор стал участвовать в его практике, не переставая в то же время подсмеиваться и над средствами, которые сам же советовал, и над отцом, который тотчас же пускал их в ход.
Она перед тем просидела дня три в уголку, скорчившись и прижавшись к стенке, как
раненая лисица, — и хоть бы слово кому промолвила, все только глазами поводила, да задумывалась, да подрыгивала бровями, да слегка зубы скалила, да
руками перебирала, словно куталась.
— Нет, — ответил Самгин и пошел быстрее, но через несколько шагов девушка обогнала его, ее, как ребенка, нес на
руках большой, рыжебородый человек. Трое, спешным шагом, пронесли убитого или
раненого, тот из них, который поддерживал голову его, — курил. Сзади Самгина кто-то тяжело, точно лошадь, вздохнул.
В шалаше, из которого вышла старуха, за перегородкою
раненый Дубровский лежал на походной кровати. Перед ним на столике лежали его пистолеты, а сабля висела в головах. Землянка устлана и обвешана была богатыми коврами, в углу находился женский серебряный туалет и трюмо. Дубровский держал в
руке открытую книгу, но глаза его были закрыты. И старушка, поглядывающая на него из-за перегородки, не могла знать, заснул ли он, или только задумался.
Между солдатами произошло смятение, но офицер бросился вперед, солдаты за ним последовали и сбежали в ров; разбойники выстрелили в них из ружей и пистолетов и стали с топорами в
руках защищать вал, на который лезли остервенелые солдаты, оставя во рву человек двадцать
раненых товарищей.
— Для тебя только, моя дочь, прощаю! — отвечал он, поцеловав ее и блеснув странно очами. Катерина немного вздрогнула: чуден показался ей и поцелуй, и странный блеск очей. Она облокотилась на стол, на котором перевязывал
раненую свою
руку пан Данило, передумывая, что худо и не по-козацки сделал, просивши прощения, не будучи ни в чем виноват.
Шум все ближе, ближе, наконец из кустов выскочил на площадку перед обрывом Райский, но более исступленный и дикий, чем
раненый зверь. Он бросился на скамью, выпрямился и сидел минуты две неподвижно, потом всплеснул
руками и закрыл ими глаза.
Я решил остановиться на ночлег.
Раненого мы перенесли на
руках в фанзу и положили на кан. Я старался окружить его самым заботливым уходом. Первым долгом я положил ему согревающий компресс на спину, для чего разорвал на полосы один комарник.
Другую нашел?..» И, только что мелькнула у ней ревнивая мысль, как
раненая львица вскочила она с дивана, гневным огнем вспыхнули очи ее,
руки стиснулись, и вся она затрепетала…
Один, с подвязанной какой-то веревочкой
рукой, с шинелью в накидку, на весьма грязной рубахе, хотя худой и бледный, сидел бодро в середине телеги и взялся было за шапку, увидав офицера, но потом, вспомнив верно, что он
раненый, сделал вид, что он только хотел почесать голову.
Вы увидите, как острый кривой нож входит в белое здоровое тело; увидите, как с ужасным, раздирающим криком и проклятиями
раненый вдруг приходит в чувство; увидите, как фельдшер бросит в угол отрезанную
руку; увидите, как на носилках лежит, в той же комнате, другой
раненый и, глядя на операцию товарища, корчится и стонет не столько от физической боли, сколько от моральных страданий ожидания, — увидите ужасные, потрясающие душу зрелища; увидите войну не в правильном, красивом и блестящем строе, с музыкой и барабанным боем, с развевающимися знаменами и гарцующими генералами, а увидите войну в настоящем ее выражении — в крови, в страданиях, в смерти…
Вы увидите там докторов с окровавленными по локти
руками и бледными, угрюмыми физиономиями, занятых около койки, на которой, с открытыми глазами и говоря, как в бреду, бессмысленные, иногда простые и трогательные слова, лежит
раненый, под влиянием хлороформа.
Толпы солдат несли на носилках и вели под
руки раненых. На улице было совершенно темно; только редко, редко где светились окна в гошпитале или у засидевшихся офицеров. С бастионов доносился тот же грохот орудий и ружейной перепалки, и те же огни вспыхивали на черном небе. Изредка слышался топот лошади проскакавшего ординарца, стон
раненого, шаги и говор носильщиков или женский говор испуганных жителей, вышедших на крылечко посмотреть на канонаду.
В первые минуты на забрызганном грязью лице его виден один испуг и какое-то притворное преждевременное выражение страдания, свойственное человеку в таком положении; но в то время, как ему приносят носилки, и он сам на здоровый бок ложится на них, вы замечаете, что выражение это сменяется выражением какой-то восторженности и высокой, невысказанной мысли: глаза горят, зубы сжимаются, голова с усилием поднимается выше, и в то время, как его поднимают, он останавливает носилки и с трудом, дрожащим голосом говорит товарищам: «простите, братцы!», еще хочет сказать что-то, и видно, что хочет сказать что-то трогательное, но повторяет только еще раз: «простите, братцы!» В это время товарищ-матрос подходит к нему, надевает фуражку на голову, которую подставляет ему
раненый, и спокойно, равнодушно, размахивая
руками, возвращается к своему орудию.
За
раненым вели ребенка, с
руками, связанными назади очень тонким шнурочком.
— Мы знаем, государь, что происходит в городе; но мы старые
раненые воины и покуда живы, вас не коснется
рука изменников! — припоминает Василий Васильевич слова этих доблестных сынов отечества.
Мать встала позади Софьи и, положив
руки на ее плечо, с улыбкой глядя в бледное лицо
раненого, усмехаясь, заговорила, как он бредил на извозчике и пугал ее неосторожными словами. Иван слушал, глаза его лихорадочно горели, он чмокал губами и тихо, смущенно восклицал...
Мать наскоро перевязала рану. Вид крови наполнял ей грудь жалостью, и, когда пальцы ее ощущали влажную теплоту, дрожь ужаса охватывала ее. Она молча и быстро повела
раненого полем, держа его за
руку. Освободив рот, он с усмешкой в голосе говорил...
Из глубины леса шло несколько людей в изодранных одеждах, с дубинами в
руках. Они вели с собой связанного Максима. Разбойник, которого он ударил саблей, ехал на Максимовом коне. Впереди шел Хлопко, присвистывая и приплясывая.
Раненый Буян тащился сзади.
Иоанн в черном стихаре, из-под которого сверкала кольчуга, стоял с дрожащим посохом в
руке, вперив грозные очи в
раненого разбойника. Испуганные слуги держали зажженные свечи. Сквозь разбитое окно виден был пожар. Слобода приходила в движение, вдали гудел набатный колокол.
Все войско бежало в беспорядке до самого Оренбурга, потеряв до четырехсот убитыми и
ранеными и оставя пятнадцать орудий в
руках разбойников.
В это время двое солдат подняли лежачего и пособили ему держаться на ногах, а один даже обмахнул обшлагом грязь с полы его пальто.
Раненый, очевидно, под впечатлением сильной боли, плохо сознавал, чтó делается вокруг него, и несвязно бормотал какие-то слова. Солдаты, подхватив его под
руки, утащили куда-то.
Лукашка, бледный как платок, держал за
руки раненого чеченца, и кричал: «Не бей его!
В это время неподалеку раздался стон. Ашанин взглянул и увидел молодого солдатика-артиллериста, схватившегося обеими
руками за грудь. Его лицо побледнело — не то от страха, не то от боли — и как-то беспомощно улыбалось. Володя невольно ахнул при виде
раненого. Его тотчас же положили на носилки, и два китайца-кули унесли его.
Около Думы народ. Идет заседание. Пробрались в зал. Речь о войне, о помощи
раненым. Какой-то выхоленный, жирный, так пудов на восемь, гласный, нервно поправляя золотое пенсне, возбужденно, с привизгом, предлагает желающим «добровольно положить живот свой за веру, царя и отечество», в защиту угнетенных славян, и сулит за это земные блага и царство небесное, указывая
рукой прямой путь в небесное царство через правую от его
руки дверь, на которой написано: «Прием добровольцев».
Картина обычная: трупы, стоны
раненых, полковой доктор Решетов и его фельдшера —
руки по локоть в крови…
Доктор, только что прервавший на минуту перевязку
раненых и изувеченных людей, умывал
руки под медным рукомойником. Фельдшер стоял рядом и держал полотенце. Увидев вошедшего Боброва, доктор попятился назад от изумления.
В ночь на 4 сентября никто не спал, все мучились животами. Оттого, что мы ели все, что попадало под
руки, желудки отказывались работать, появлялась тошнота и острые боли в кишечнике. Можно было подумать, что на отмели устроен перевязочный пункт, где лежали
раненые, оглашая тайгу своими стонами. Я перемогал себя, но чувствовал, что делаю последние усилия.
Бросил Петр Александрович нож на ковер, встал с колен и в угол кабинета пошел, да там и сел, склонив голову. Пахомыч наклонился над
раненой. Дотронулся до
руки ее. Могильным холодом на него повеяло.
— Слушаю, — сказал Полторацкий, приложив
руку к папахе, и поехал к своей роте. Сам он свел цепь на правую сторону, с левой же стороны велел это сделать фельдфебелю.
Раненого между тем четыре солдата унесли в крепость.
Раненый захрипел. Голова его упала на грудь, между тем как правая
рука сжимала висящий на груди золотой медальон.
Солдаты бережно исполнили приказание любимого начальника. Ровным шагом шли они, унося бесчувственного Лопухина. Суворов шел с ними рядом, по-прежнему двумя пальцами правой
руки закрывая рану молодого офицера. Он не отводил глаз с бледного лица несчастного
раненого. Кровавая пена покрывала губы последнего.
— Умер, умер! — с отчаянием в голосе воскликнул Суворов. Он приложил
руку к сердцу
раненого. — Нет, нет… оно бьется… Это обморок, положите его на землю…
—
Раненого. Пошел он летать под кулаками и пинками по всему залу. Перебитая
рука мотается, вопль, — понимаете, животный вопль зверя, которого забивают насмерть…
Этот офицер, штабс-капитан Святополк-Мирский, прикомандированный к 1 читинскому казачьему полку,
раненый в кисть левой
руки во время японских событий, был послан генералом Мищенко, действующим в так называемом, восточном отряде, на разведки в тыл неприятеля с одним казаком.
Среди
раненых в этом бараке находится легкораненый в левую ногу и левую
руку на Фыншулинском перевале брат нашей известной артистки М. Г. Савиной — хорунжий Н. Г. Подраменцов.
Шведы дерутся отчаянно; ни один не прячется в убежища корабля. Палуба — открытое поле сражения; отнято железо — ноготь и зуб служат им орудиями;
раненые замирают, вцепившись
руками в своих врагов или заплетаясь около ног их.
Расспрашиваешь солдата, при каких обстоятельствах он ранен.
Раненый путается, сбивается. «Протянул
руку за ковыльяном», «потянулся на бруствер за патронами»… Сестрам, с которыми солдаты меньше стеснялись, они прямо рассказывали.
Под конец боя бараки посетил наместник и раздавал
раненым солдатам Георгиев. По уходе наместника все хохотали, а его адъютанты сконфуженно разводили
руками и признавались, что, собственно говоря, всех этих Георгиев следовало бы отобрать обратно.
Ехать, ехать!.. Как вечные жиды, бездельные, никому не нужные, мы двинулись дальше с десятками повозок, нагруженных ненужным «казенным имуществом». Выбросить вон всю эту кладь, наложить в повозки изувеченных людей, на которых сейчас посыплются шрапнели… Как можно! Придется отвечать за утерянное имущество. Ружейная пальба становилась ближе, громче.
Раненые волновались, поднимались на
руках, в ужасе прислушивались…
— Что делаем? Записываем проезжающих
раненых, — с усмешкою отвечали врачи. — То и дело телеграммы: «Немедленно всех эвакуировать»… Записанные ставятся на довольствие. А на довольствие каждого нижнего чина полагается шестьдесят копеек в сутки, на довольствие офицера — рубль двадцать копеек. Смотрители ходят и потирают
руки.
Каждый день в наш госпиталь привозили с позиций
раненых. Поражало, какая масса их ранена в кисти
рук, особенно правой. Сначала мы принимали это за случайность, но чрезмерное постоянство таких ран вскоре бросилось в глаза. Приходит дежурный фельдшер, докладывает...
Транспорт двинулся.
Раненые были укутаны всем, что только нашлось у нас под
рукою, но все-таки они сильно мерзли в дороге. Одни просили ехать поскорее, — очень холодно; другие просили ехать потише, — очень трясет.
Раненый положил
руку на грудь.
Егор Никифоров хотел поправить ему ее, но
раненый молча отстранил его
руку.
В эту решительную минуту Коса, видя ключевую позицию в
руках неприятеля, смело повел на него свою дружину и затрещал частый ответный огонь; крестьянин Парфенов упал
раненым.
— Братцы, да где же наш капитан? — хотел он крикнуть ближайшим солдатам и в ту же минуту два дюжие австрийца наскочили на него. Уже блеснуло лезвие сабли над головой юноши, но чья-то быстрая
рука изо всей силы ткнула штыком в одного из нападавших и тот, обливаясь кровью, упал в общую кучу
раненых и убитых.
Бенни во время сражения находился в лагере Гарибальди, куда он прибыл из Швейцарии, в качестве корреспондента. Когда командир девятого полка был убит, тогда сын Гарибальди, Менотти, предложил Бенни команду, от которой он не отказался. Но командовать пришлось ему недолго, он был ранен в правую
руку около большого пальца. В день 4 ноября он вместе с другими
ранеными был привезен в госпиталь святого Онуфрия. Вот что он рассказывал мне о ночи на 5 ноября...
Лучков легко ранил Кистера и, к крайнему удивлению секундантов, подошел к
раненому, взял его за
руку и попросил у него извиненья.